Бисерный браслет
Автор:
Sadowskaya zoya
Мы с моей подругой Шаморой ходили притихшие и задумчивые. Мы перешли в ту степень фанатской одержимости, когда просто необходимо сделать своему кумиру ценный подарок, сделанный исключительно своими руками. Справедливости ради нужно отметить, что ни я, ни моя подруга до сих пор особенной рукодельностью не отличались. Единственно, что я умела делать- неплохо рисовать, но здесь дело ограничивалось растительными пейзажами, а что касается портрета, даже срисованного до черточки с фотографии- такие художества я предпочитала либо рвать и выбрасывать, либо- самые на мой взгляд, удачные- прятать на дно своего рюкзачка.
Шамора умела лазить по деревьям, вкалывать на огороде, раздавать подзатыльники многочисленным братишкам. Еще она очень горласто пела и лелеяла надежду выбиться в звезды («Тогда ОН узнает, чего я стою…»)- но в данном случае нужны были золотые руки. «Золотой»голос Шаморы не годился. Разве что хорошенько вымыть ее, упаковать и отослать в фан-клуб. Передадут Илье — пусть ему поет? Шамора замирала от счастья при мысли о такой возможности и начинала стонать «Утекай“, но тут же изгонялась матерью на улицу, как бес из храма.
- Оглашенная! Я думала, коты дерутся!
Так или иначе, Шомкин талант не подходил, а время шло, мы же рассчитывали отправить подарок для Ильи к его дню рождения. Мы встречались мрачные, злые. На прошлой неделе я притащила свой альбом, мы уселись за столом Шаморы, разложили на вонючей клеенке журнал, и Шамора, обезьяной вертясь на стуле, наблюдала, как я срисовываю милую лохматую голову на бумагу, яростно орудуя ластиком.
Ничего не вышло. Лоб получился чересчур широким, губы непомерно толстыми, волосы челки напоминали телеграфные провода, а глаза вышли настолько скособоченными, словно их обладатель успел уже изрядно нализаться.
Мы смотрели и вздыхали. Мой дар рисования был понятен без слов. Чтобы не травить душу себе и мне, Шомка отдала рисунок братишкам на растерзание. Старшой долго носился по дому, тыкая в маленьких листом и шепелявя:“Бабай пришел! Уууууу!!» Те прятались и слезливо голосили.
Настроение портилось с каждым днем, в одинаковых пропорциях с нарастающей любовью. Осознание собственной бездарности лишало нас беззаботного летнего покоя. Тем паче, что в каком- то журнале снова появился снимок, демонстрирующий великолепную вышивку крестиком некоей фанатки. На той вышивке Мумий был удивительно хорош. Глазищи, исполненные ярко- голубым мулинэ, смотрели на нас ласково и насмешливо. Мы этой насмешки заслуживали. Шамора, набравшись храбрости, открыто упрекнула мать в том, что та не обучила ее премудростям рукоделия, за что схватила оплеуху. Тринадцатилетняя красавица с льняными волосами надрывно ревела на лавочке за кустами сирени. Я не знала, как ее успокоить. Честно говоря, я уже сдавалась и откровенно шла на попятный. Ну если мы не умеем. Купим, в конце концов, мягкую игрушку.
Тут нас и нашел дед Кастантин — если вежливо, Константин Феодосьевич. Это был знаменитый по всей округе умелец. Суровый дед с огромными седыми усами и широченными ладонями. Он умел ВСЕ. Он вырезал из дерева тончайшей работы фигурки и посуду. Он плел корзины. Рисовал углем. Я до сих пор помню, как эти лопатообразные ладони словно пересыпают разноцветные стекляшечки — и на глазах рождается сплетенное из бисера панно.
Это был уникум. Но своим мастерством дед не делился ни с кем. Недолюбливал он почему- то детвору, одинокий человек, и нас с Шомкой не любил. Это нас задевало. Мне было почти тринадцать, Шаморе — почти четырнадцать. Ну какие мы дети?
Я не помню, как мы умоляли Константина Феодосьевича обучить нас какому-нибудь рукоделию поскорее. Не помню, какие приводили аргументы. Но просили так, что дед сдался. Это была наша первая победа.
Бас у деда был жуткий. мы от него приседали.
- За неделю ложкой жрать обезьяну не обучишь, а то вам подавай искусство!- громыхал он, шагая по мастерской и снимая с полок какие- то баночки и катушки. — В общем так, Василисы-Лупоглазки, я вам покажу, как дело начинается, а дальше сами руками шевелите. Далеко вас посвящать не буду. Вот!- он вроде бы просто пошевелил пальцами перед моим носом, но на ладони у деда лежала начатая полоска сверкающего плетеного бисера. — Вот сюда, вот сюда и вот так закрепляешь! Поняла?
Шамора свесилась к моему плечу и сопела.
- Во! А теперь посложней. Это у нас готический элемент. Учитесь, ладно, сами себе украшения мастерить будете. А то матерей, небось, разорили на побрякушки свои. Куда!- это он сорвался на Шамору, неловко путающуюся в леске и цветных бусинах. — Сказано ж:сюда и вот так!
Мы боялись деда, но ради Ильи, любимого Мумия, терпели, осваивали. Бас Константина Феодосьевича стал для нас родным, тем более, что он подхлестывал, не давал расслабляться. Очень скоро стало получаться, и мы повеселели. Шамора даже посмела сказать какую- то пошлую вещь в присутствии нашего наставника, но дед так крякнул, что она на полголовы сползла под стол.
- Получается? — бежала я к Константину феодосьевичу.
- Получается. На четверку.
- А у меня? — вытягивала руку Шомка.
- А тебе тройку с минусом!- грозно шевелил дед усами. — Руки- то откуда растут? А?
- А пятерка когда будет? — скромничала я.
- Да я с-под себя съем, чем пятерку тебе поставлю, — бубнил Константин феодосьевич, но чувствовалось, что он польщен своей педагогикой.
Поздно вечером, когда мы уже не чувствовали пальцев, натертых леской, когда глаза уже не отличали черный бисер от белого- дед нас отпустил, велев дома продолжать обучение.
- Ой, трудно, — хныкнула Шомка.
- А ты забыла, ради кого делаем?
- Ну да, ну я его люблю… Ой, а чего мы все- таки ему сделаем? — умильно перевела разговор Шамора.
- Давай. . . браслет!- перед моими глазами возникло мое будущее изделие. Это был браслет хитрого переплетения, черный с золотыми вкраплениями, сплетенный в стиле готика. Застегиваться он будет так, чтобы можно было контролировать размер. Да, он понравится Илье, непременно. Он будет его носить. Он принесет ему счастье… Сплетенный из простого холодного бисера, он будет дарить Мумию нежное тепло нашей любви…
Шомка слушала, разинув рот, а потом предложила:раз у меня плетение получается лучше, вот я и займусь браслетом, а она только съездит и купит все, что нужно для плетения.
- По рукам?
Я выгребла свои сбережения, Шомка, сожалительно сопя, выложила свои. Ехать в магазин рукодельных принадлежностей она собралась завтра. На этом мы расстались, но дома я долго не могла уснуть. Прижав к груди фотографию Ильи, я долго шепотом рассказывала ему о нашей затее.
- Тебе понравится…
Ночью мне снился наш Илья с прекрасным браслетом на своей сильной загорелой руке. Он был такой красивый, лучше всех- Илья, а не браслет. Я долго- долго говорила ему о том, как я люблю его, как верю, что все- таки увижу его… Он смеялся, наверное, не слышал меня.
На следующий день мы с Шаморой ссорились страшно, в пух и прах, до визга, до драки, до хватания за волосы. Я прождала ее до вечера, и предательница явилась — без бисера, без лески, но с новенькими заколками в волосах, оправдываясь тем, что потеряла по пути кошелек. Врать Шамора умела, но я ее вранье раскусывала всегда, и Шомка быстро сдавалась. Так или иначе, растраченных денег было не вернуть.
Долго рассказывать, как я упросила маму дать мне денег, как я поклялась, что мне только на бисер, и как все дома были удивлены- надолго ли меня хватит в моем новом увлечении, но денег дали… С Шаморой я не разговаривала целых три дня. За это время я успела съездить в город, выбрать все. что на мой взгляд, требовалось для плетения, сходить за советом к деду Кастантину — и начать браслет.
На первый взгляд, в плетении не было ничего трудного, но для меня, новичка, это была ужасная. колоссальная работа. Кроме того, постоянно тянуло на улицу, к Шомке, с которой мы успели помириться, было очень много дел, близилось первое сентября — но я мужественно нанизывала бусинки, расплетала браслет вновь, начинала все заново. Для пущей усидчивости поставила напротив себя портрет Ильи Лагутенко. Когда браслет прибавлялся на сантиметр, я гордо взглядывала на Мумия, и мне казалось, что он ободряюще улыбается мне.
- Это для тебя!- говорила я и нежно проводила пальцами по фотографии.
Началась осень. Одним пасмурным воскресеньем я позвала надутую Шомку к себе. Браслет был готов. Бисер, обрезки лески, чертежики на обрывках бумаги- все это я убрала, и возле портрета нашего любимого лежало плетеное чудо. Он вышел именно так. как я загадывала, он был черно-золотым, как тайна песен Ильи… Хитро переплетенный в середине, в обрамлении крупных черных бусин, какой- то очень мужественный браслет. Шомка восхищенно взвизгнула, недолго думая, хотела примерить себе, но я шлепнула ее по руке, и она смирилась.
Показали деду Кастантину.
- Да, Зоя, были у тебя крюки, а стали руки, — сказал он, взвесив на ладони хрупкую вещицу. — Да тебе — то на руку широковат, не подгадала.
- Да это не ей!- вылезла Шомка.
Я наступила ей на ногу. Но деду было все равно.
- Тогда ладно, — вздохнул он и принялся вырезать какую-то причудливую фигурку из деревяшки. Мы ушли.
«Илья, наш любимый, дорогой, родной наш Умка, — писала Шамора в открытке, кусая от напряжения губу. Я заглядывала ей через плечо. — Мы поздравляем тебя с тридцатилетием и желаем быть всегда счастливым и таким же красивым, как теперь. Очень любим тебя, хотим увидеть наяву. Этот браслет не думай, он не для женщин и не для педиков, а самый- самый мужской. Других таких нет в мире. В нем живет наша любовь. Много- много радости тебе. Твои фанатки Шамора и Малышка Мю».
Когда за окном выпал снег, мы с Шомкой часто вспоминали наш подарок.
- Носит-носит, — уверенно говорила Шамора с таким гордым видом, точно убедилась в этом воочию.
- Ему ведь понравилось, точно? А как ты думаешь, ему точно передадут?
- Обязательно, — важно говорила моя подруга. — Там все правильные, в фан- клубе-то. Вот если бы «Иванушкам» отправили, им бы не передали. Они бяяя! — и она корчила рожу. — А Мумию обязательно передадут! Будет он его носить, будет!
И мы по морозцу вперегонки припускали за новым журналом- вдруг там на фотографии Илья с нашим браслетом? Мы верили в чудо совсем по-детски.
Ближе к весне на одной из фото в «Cool» мы увидели Илью с гитарой. Фотография была маленькой и нечеткой. Наш красавец, наш любимый в белой рубашке с замысловатым китайским драконом на груди, с пушистой челкой, в самый разгар концерта. На правой руке, ударяющей по струнам, ясно виделся черный браслет, но тот это или не тот — разглядеть доподлинно не удавалось. Рука была заснята в момент движения, получилась размытой, но это были явно не часы. И мы с Шомкой взглянули друг на друга и спустя секунду пронзительно и счастливо завизжали, кружась в обнимку по комнате, сшибая все на своем пути. Пусть этот браслет выглядел немного уже, чем тот, наш, и золотых бусин в нем не было видно, и на этом ясно виднелась какая- то блестящая подвеска- все равно, мы верили и знали, что это наш браслет! Илья его получил, иначе и быть не могло! Добрые мечты любящих сбываются!
Наверное, сбываются.
А с бисером я работаю и теперь. На выставку моих изделий недавно пришел Кастантин Феодосьевич. Он такой, как и раньше, только усы еще больше и белее. Долго, придирчиво рассматривал он мои вещицы, клал их себе на здоровенные ладони. Потом наклонился ко мне и сказал тем же ужасным басом:
- Да, Зоя батьковна, стали у тебя руки, а были-то крюки. Подружка твоя тогда так и не уяснила, чего к чему. А у тебя, значит, мечта своя была. Человек- то тот, кому первую плетенку сделала, принял ее? Носил потом?
- Носил, — решительно сказала я. — Долго носил. А вот и он, — я показала на одну из своих лучших работ — бисерный портрет Ильи Лагутенко. Большая яркая картина.
- Ну и ладно, — сказал дед. — Дай- то Бог.
